Mikhail Lermontov - The Novice (Mtsyri) / Мцыри


in English

Where merge Aragva and her twin,
Kura, and fast rush onward, in
Times past, a lonely cloister stood;
By fields, a dense and o'ergrown wood
Encircled 'twas.... A wayfarer,
Toiling uphill, will see what were
A gate and gateposts once and, too,
A church.... To-day, no incense to
Its round dome coils, nor do a prayer
The humble monks chant, hoarse-voiced, there.
Alone, forgot by death and men,
A bent old greybeard, denizen
Of these remote and desolate hills,
Over the ruins watches still
And daily wipes the dust that clings
To tombs, of which the letterings
Of glories past speak and of things
Of like note. Of a tsar one such
Tells who by his gold crown was much
Weighed down, and did of Russia gain
The patronage o'er his domain.
Twas then God's love descended on
The land, and Georgia bloomed, and gone
Her old fears were and old suspense:
Of friendly bayonets a fence
Did, bristling, rise in her defence.

2

A Russian General on his
Way one day was, bound for Tiflis,
A captive bearing there, a child
Of six or so. As shy and wild
The lad was as a chamois and
Thin as a reed. Ill could he stand
The rigours of the journey, as
Soon became evident, and was
By fever stricken. But no plea
Or moan escaped him, sick as he
Endured and weak: his fathers' free,
Proud spirit had from babyhood
His own been.... Offered drink and food,
He touched them not, and day by day
Was wasting visibly away.
A monk did see and take him in
And minister to him. Within
The cloister walls the lad remained.
And, by the monk's art healed, regained
His former strength. In childish play
Indulged he not; it was his way
To keep from all aloof and roam
The grounds alone.... For his old home
He pined, and oft was seen to gaze
Eastward and sigh.... But as the days
And years wore on, accustomed to
Captivity he slowly grew,
Was in due time baptized, and sought,
Unknowing of the world and taught
Little about it, to become
A monk.... Then one dark evening, from
His cell he vanished. Cloaked by haze
The forest was. For three long days
They searched in vain, and only found
Him on the fourth: stretched on the ground
He senseless lay, the grassy plain
His body cradling. Back again
They bore him to the cloister. Pale
And weak he was, like one whose frail
Frame had a dire disease survived
Or hunger, and seemed nigh deprived
Of tongue.... Death hovered near him, fate
Had willed it so. To remonstrate
With him the monk, his saviour, came....
The sick man, who had speechless lain
Upon his bed, his waning strength
Now summoned and spoke up at length.

3

"I thank you, friend, for coming to
Hear my confession.... Aye, 'tis true
That to give utterance to my pain
Will ease it.... But you'll little gain
Of benefit from what I can
Relate to you. I harmed no man,
And for the rest - can one pour out
One's heart?... Nay, old one, this I doubt.
A captive's life has my life been
And brief.... Two such lives, calm if mean,
Would I exchange, if but I could,
For one, of risk, disquietude
And peril full.... As I recall,
One passion held me e'er in thrall;
It worm-like gnawed at me at first,
Then into flames devouring burst
And all of me consumed.... From prayer
And stifling celt to regions fair
Borne by my dreams was I, of strife
A wondrous world, where soaring cliff
Is hid by cloud, and men are free
As eagles.... Fed by misery
And tears my passion was, this now
Tore earth and Heaven I avow!...
Yet I - to this, pray, give you heed -
For absolution do not plead.

4

"Twas you, old man, who saved, I know,
My life, the others told me so.
Why did you this? A small leaf, torn
By tempest from its branch, forlorn,
I lived behind these walls of gloom.
At heart a child, I had become
A cenobite at fate's command.
What man could I call father, and
What woman mother?... That forget
I would those two sweet words you'd let
Yourself believe.... Vain hope! The sound
Of them with me was born, and hound
My heart they did.... Of all that here
Dwelt, I alone no home, no dear
Friend, no relation, nay, not e'en
A loved grave had! I could but dream
Of them and childlike long to cry...
But tears - what use were they? And I
Vowed that the day would dawn when to
My breast, content, I'd clasp one who,
Though but a stranger and unknown
To me and mine, hailed from yon lone
And distant range, the hills that gave
Me birth.... Alas, my friend, a slave
In alien parts, unloved, have I
Lived, and a slave am meant to die!...

5

"The grave I fear not: in its cold
And silent depths, grief, we are told,
And suffering sleep.... Tis that my heart
Is wrung with pain at thought that part
With life I must.... I'm young, do not
You see it? Young!... Have you forgot
Or never known youth's dreams? Have you
Not loved, not hated? Has the view
Of sunlit fields gained from the top
Of yonder tower ne'er made you stop
In breathless wonder? Have you ne'er
In avid thirst drunk of the air
That is so fragrant there, above,
And fresh? Have you not watched a dove
Cower in a crevice in the wall
During a storm?... Yet though to all
The beauty of the world you have
Blind in your old age grown, and crave
None of its sweet delights and rare -
What matter! - In your past there are
Things to forget - a happy lot!...
Aye, you have lived, and I have not.

6

"Shall I describe what I did see
While wandering, of my chains free,
Beyond these walls? N Lush fields and leas,
Hills garlanded and crowned with trees
That moved like dancers in a ring
Around the slopes, and, too, a string,
A mass of hulking rocks cleft by
Swift streams and torrents.... Their thoughts I
Divined, by Heaven so to do
'Twas given me from birth.... I knew,
Watching their stone hands scratch the air,
How fervently, with what despair
These giants did in close embrace
Long to be locked!... Alas! The days
And, too, the years rush, fleeting, past
And bring them closer not.... Aghast,
Entranced at sight of mountains as
Strange as are dreams, I stood.... The rays
Of dawn their peaks touched.... To the skies
Like smoking altars they did rise,
And o'er them, high above the ground,
The clouds sailed swiftly, eastward bound,
Their hidden shelter of the night
Abandoning fore'er.... A flight
Of birds, a feathered caravan
Resembled they.... Ahead began
The Caucasus.... Skyward they rose,
Immovable, in glittering snows
As bright as diamonds clad.... Rejoice!
That is your home, a secret voice
Said, and at once my spirits soared N
It was as if some hidden chord
Had touched been, for the past anew
Was born and ever clearer grew.

7

"My father's house recall I did,
And, in a shady canyon hid,
Our village.... Once again I heard
The sound of hoofs and saw a herd
Of horses at the fall of dark
Race home.... A dog began to bark,
Another joined it.... Strangely clear
All these sounds were.... The oldsters near
Our porch sat, bronze-faced, dignified,
Full of a kind of inbred pride
And lordliness.... Their daggers shone
And, too, their scabbards as upon
Them fell the moon's pale, steady beam....
These homely scenes as in a dream
Before me passed.... There, near me, stood
My father as from babyhood
I had remembered him, a proud,
Stern-featured man.... I heard the loud
Clanging of metal and did see
Him touch his gin.... My sisters three
Recalled I, too.... How tenderly
For me they cared, with what love rang
Their voices as to me they sang!...
Beside our house a stream did flow;
It was not deep, and I would go
At midday there, and on the sand
Lie idly, or play games, or stand
And watch a swallow with its wing
The water graze and promise bring
Of rain.... And oh, the nights when we
Would by the hearth sit quietly
And listen to long stories told
Of how men lived in times of old,
In a long past, a faraway
But richer and more sumptuous day.

8

"Know you how my three days I spent
Of freedom?.... Truly Heaven-sent
Were they.... I lived! And my life would
'Thout them have sadder been, my good
Friend, than your helpless old age is.
I had long yearned (and in this wise
To yearn is anguish) for a sight
Of distant fields.... Lured by earth's bright
Beauty I was, and longed to see
If born for dark captivity
We mortals were. or freedom.... Then,
One night, during a rainstorm, when
The rest of you did prostrate lie
In fear beside the altar, I
Fled.... Like a brother to my breast
The mighty storm I would have pressed!...
With greedy eye the clouds I sought,
And in my hand the lightning caught....
Say, what could these walls, dark with age,
Give me, a captive, in exchange
For that brief friendship, brief yet warm,
That bound my heart to raging storm?...

9

"I ran 'thout rest N where, I knew not,
No star was out.... But, oh, with what
Delight I breathed of night's fresh air
And drank it in.... I was aware
Of little else but that the care
That had, a burden, lain upon
My heart, had lifted and was gone....
On, on I ran.... Hours must have passed
Before upon the grass at last
I fell, quite spent.... None had my trail
Picked up.... The storm was o'er.... A pale
Ribbon of light 'twixt dark earth lay
And darker sky.... Against it, grey,
The Jagged peaks of mountains could
Be seen.... I never moved.... The wood
And all in it was hushed and still;
From the ravine a jackal's shrill
Cry came that did an infant's seem
To imitate; the dullish gleam
I caught of scales as past me slid
A snake.... I felt no fear, for did
I not myself from human sight.
A beast, hide in the dark of night!

10

"I heard a stream rush down below;
The rains had fed it, and its low
Accents were fierce. It was as though
A hundred voices in dispute
At once were raised. I listened, mute....
That blurred and wordless speech to me
Was clear enough: impatiently
The stream the stubborn stones addressed
That barred its path, and, angry, pressed
Them to make way. The argument
Went ceaseless on; 'twas vehement
And stormy; now it louder grew,
Now less loud; in the misty blue
Above the birds sang, and the wind
The damp leaves stirred; its touch was kind
But woke the flowers; I, too, like they,
In welcome to the newborn day
My head raised. Close to an abyss
I now saw that I lay, and this
Put fear in me.... The stream did roar
And seethe below.... Down to its shore
Great, massive steps of grey stone led;
Here Satan had with halting tread
Walked down them when he'd banished been
To hell's dim depths, its dark demesne.

11

"Round me was paradise: the trees
Were brightly decked; of Heavenly tears
Their vivid garments bore the trace;
Grapevines embraced them, fine green lace
Resembling closely; here and there,
Like costly earrings made of rare
And lovely gems, great clusters of
Grapes hung, and on the boughs above
Perched birds; in flocks descended they
Upon the fruit, flew fast away,
Came back.... On to the ground anew
I sank and listened spellbound to
The strange and magic whispering
That filled the air and seemed to bring
To light the secrets of the sky
And of the earth; each breath and sigh,
All of the many voices clear
Of Nature, merging, reached my ear,
There, in her grand and beauteous bower,
But man's proud voice.... In that great hour
Of praise 'twas still.... What I felt then
I cannot ever feel again,
But when I speak of it I live,
If only in my thoughts.... Pray, give
Ear to my tale.... So clear and bright
The dome was that an angel's flight
Could easily perceived have been
By patient eye.... Ne'er had I seen
Such lucid skies, such a serene
And perfect blue! My heart and gaze
It tured... Came noon: the sun's hot blaze,
Its brilliant ray at once dispersed
My dreams and brought a lingering thirst.

12

"Wanting to reach the stream that ran
Roaring below, I now began
My steep descent. From ledge I crept
To rocky ledge, by bushes kept,
At which I clutched, from falling; my
Foot would a stone dislodge, and I
Would watch it downward roll, a cloud
Of dust behind it raising. Loud
Its booms were as it, leaping, went
Down, down, the surging billows rent,
And was engulfed.... Fearless, I hung
Above the chasm N when one is young
And free, one's apt to laugh at death!...
The bottom gained, I felt the breath
Of mountain waters come to me,
And, o'er them kneeling, greedily
Drank... At the sound of footsteps light,
A voice in song raised, out of sight,
Behind a bush I hid. and there
Grouched in some fear. I did not dare
Look out, but that song my ear drew
And avidly I listened to
Its simple strains.... A soft caress
The Georgian maid's voice held, and yes,
A freedom and an artlessness,
As if it had been taught to speak
Naught but the names of friends.... Though weak
And ill I lie here, by its sound
Entranced am I and held spellbound.
When dusk steals nigh on silent wings,
To me that song a spirit sings.

13

"Along a narrow path that led
Down to the shore, above her head
A jug held high, the Georgian lass
Her way was slowly making. As
I watched, a slippery stone betrayed
Her cautious foot: she stumbled, swayed,
Laughed at herself and haltingly
Walked on.... Her clothes were poor, but she
Had pushed her veil back. and the rays
Of sun had gold shades on her face
And bosom traced; a warmth, a glow
Came from her lips and cheeks, and so
Deep and bewitching was her eye.
So full of love's sweet mystery,
Its secrets, that my heart and mind
Were set aflame, and I turned blind
To all about me.... Nothing now
Can I at all recall save how
The water, gurgling, flowed into
The tilted jug, and one or two
Like things.... When I my senses had
Regained at last, from me the maid
Was far.... The jug's forbidding weight
Seemed not to burden her; as straight
And graceful as the poplar-tree.
Queen of yon flowering fields, was she!...
I watched her slowly walk away....
Up in the hills two huts of clay
Like two fond mates perched side by side;
Glued to the rock they were and hid
In part by haze.... Smoke curled up o'er
A low, flat roof.... I saw a door
Glide open, then as softly shut....
You know not how I suffered, but
'Tis better so, 'tis for the best -
With me those simple scenes will rest.
With me. this will I not deny,
I want my memories to die.

14

"Worn by the labours of the past
Night, I lay down, and sleep did cast
O'er me its spell and my eyes close,
And 'fore me. in my dreams, there rose
The maid. the Georgian maid.... The same
Sweet ache was back, to my heart claim
It laid anew.... To wake I strove -
And did at last. High up above
The half-moon sailed; still numb with sleep,
I watched a cloud behind it creep
And stalk it greedily, as though
The crescent were its prey.... The glow
Of moon could not the dark dispel
The world was silent: no sound fell
Upon the ear but for the shy
Plash of the waves.... Against the sky
The mountains showed: proud they displayed
Their silver fringe.... A small light played,
A star of night resembling, in
One of the huts, whose shapes, though dim,
Were visible; now bright it burned.
Now of a sudden died.... I yearned
To climb the path that, winding, led
Up to the hut, but took instead
Another, that toward the wood
Ran.... I was famished, but of food
Refused to think. With my heart whole
My land I longed to find, a goal
That changeless stayed.... Tireless I strode
Past towering trees, but off the road
Strayed, and, in time, to my dismay,
Discovered that I'd lost my way.

15

"Seized by a kind of mad despair,
I would at moments stop and tear
At thorny shrubs and bushes which
With ivy leaves were twined. The rich,
Luxuriant forest round me spread,
Grew at each step more dense.... With dread,
A fear unknown but infinite,
My soul filled, for the eyes of night,
A million hungry eyes, at me
From every side stared wrathfully!...
My poor head swam.... I climbed a tree,
Another: nigh to heaven's end
The wood stretched and did, sombre, send
Its toothy shadows over all....
On to the dark grass I did fall
And gnaw at earth's wet breast, and sear,
And scorch, and burn it with my tears,
Those blazing drops of dew.... And yet
I scorned man's help, and did not let
Myself call out.... Had from me wrung
A single cry been, this my tongue,
My feeble tongue, of pity shorn,
From out my mouth I would have torn!

16

"Do you recall? - In my young years
I never cried. But now the tears
Poured freely from my eyes: alone
The forest saw them and the moon
That drifted slowly overhead....
Upon a glade'that carpeted
With moss and sand was, fell its light....
Thick walls of forest and of night
The glade fenced in. A shadow o'er
It darted suddenly. Before
My startled gaze two lights glowed, and
A huge beast leapt onto the sand.
It was a leopard, dweller of
The wilderness.... From out the grove
Emerging thus, he started to
Roll playfully about, and chew.
With growls that almost gay of tone
Seemed, at a Juicy piece of bone
He had with him.... His long. sleek tail
The beast was wagging, and the pale
Ray of the half-moon gave the sheen
Of silver to his coat.... Unseen
By him as yet, a spiky bough
I snatched up, and not knowing how
Soon we would clash, athirst for blood,
Did wait for him to spring, my mood
One of exultancy.... Had fate
Not interfered - I hesitate
To say it not - a hero in
My fathers' land I would have been!

17

"I waited, and the beast aware
Becoming of my presence there,
Howled, aye, let out a pitiful,
Long-drawn-out wail, of anger full,
Clawed at the sand, then on his hind
Legs for a moment rose, in blind
Fury crouched down.... His first wild leap
Might death have spelt - but I did keep
Cool and struck first! Swift was my blow
And sure. The blood began to flow
From his cleft brow.... He gave a low
Moan that was like a man's moan, and
Recoiled and fell.... I watched him land
Upon his side.... The blood did pour
Fast from his wound, and yet once more
The leopard pounced, by pain enraged,
And, hot and fierce, our battle raged!

18

"Before his claws my breast could rip,
My bough I did more firmly grip,
And, plunging it in his throat, twice
The weapon twisted. Loud rang his
Howl o'er the wood. He gave a bound.
And, like two friends their arms around
Each other, or two serpents wound
Into a ball, over the cold,
Dew-sprinkled moss and grass we rolled....
An untamed beast, as wild as my
Foe was I then; his savage cry,
His snarls were echoed by my own.
It was as if I'd only known
Of leopards and of wolves the ways,
Their company, and all my days
Had in the forest spent among
Its dwellers, and the human tongue
Forgot.... Within me, deep, was born
The terrifying and forlorn
Call of the wounded beast, and I
No other sound could utter, why
I cannot say.... Meanwhile, my foe
Was tiring, and his breath grew slow
And laboured.... All at once his hold
On me he tightened, then his gold
Eyes spark-like flashed and closed fore'er....
Yet, this am I prepared to swear:
That death had he in my embrace
Met like a soldier, face to face!...

19

"Behold - his sharp claws on my breast
Have left their mark, and well impressed
Is't on the skin.... No scars conceal
The ugly prints, and yet, I feel
That death is near and that 'twill heal
Them soon enough.... When 'fore me, slain,
My foe lay, I forgot my pain
And wounds and, all unaided, off
Made from the wood.... But fate did scoff
And jeer at me, and vainly I
Its will attempted to defy.

20

"The forest edge I reached when day
The orbs of night had with its ray
Dispersed.... The slumbering wood awoke
And rustled softly.... Wisps of smoke
Rose in the distance where the lone
Roofs of a hamlet showed.... The moan
Of wind now reached me, and, of tone
Harsh, a familiar sound.... I sat
And listened.... It was faint, and at
That moment, fainter growing, died....
Around me stretched a countryside
I seemed to recognise.... Oh no!
It could not be - had fate a blow
So cruel delivered?... From my dread
And hated prison had I fled
But to return to it again?
For long, long years, a slave, to pine
For blessed freedom, and then this -
A passing glimpse, a taste of bliss,
And after that, beyond recall,
The grave, and, in it buried, all
My longing for my motherland,
My dreams betrayed and broken, and,
Tinged with both anguish and remorse,
The shame of pity such as yours!...
And still to doubt I clung and fought
The voice of truth till my ear caught
Anew the tolling of a bell,
A sound I knew, alas, too well!
From early childhood had that dull
Clanging destroyed the beautiful
Visions that came at times to me
Of my lost home and family,
Of steppeland free, of fiery steeds,
Of valiant and heroic deeds
Performed, and wondrous battles on
Steep mountain pathways waged and won
By me alone!... Deep, deep within
Me did the belt sound.... Weak of limb
It left me, and bereft of tears:
Was not a hand of iron, fierce,
At my heart pounding without end?...
Twas then that I did comprehend
That what I craved was not to be,
That ne'er would I my birthplace see.

21

"Deserve I do my lot, I know....
A steed in alien steppe will throw
His clumsy rider, and, though mute,
Of instinct sure, the shortest route
Find to his stall.... Beside him what
Am I? I suffer but cannot
My plight, that does so irk me, change;
My dreams are futile and of strange
Delusions born, the undefined
And frenzied longing of the mind... .
My prison had on me its mark
Left: like a plant that in a dark
Cell springs to life, so was I; lone
And sapless, 'twixt two slabs of stone
It slowly sprouts, not daring to
Spread its young leaves, and, pale of hue,
Waits for the sun.... Its grief does move
The hand of pity to remove
It to a garden from the gloom
Of dank and murky cell; flowers bloom
About it, all is bliss and cheer
And sweetness.... But our prisoner
Cannot survive, and with the rise
Of dawn, 'tis scorched by sun and dies!

22

"Like that poor plant burnt was I by
The merciless, stinging sunlight. My
Head vainly did I strive to hide
Beneath the grasses: parched and dried
Their leaves were, and a kind of crown
Of thorns formed that sat strangely on
My aching brow.... Into my face
The ground breathed fire. Such was the blaze
And heat of day that bright sparks spun
High up above me, and the sun
Thin shreds of vapour forced the white
Cliffs to give off. All within sight
Lay torpid in the blinding glare:
The heavy sleep of blank despair
God's world bound fast. Not e'en the cry
Of land rail, nor the tiny, dry
Whirr of the gauze-winged dragonfly.
Nor yet the babbling of a brook
The quiet broke.... From its dark nook
A snake emerged; the zigzags on
Its gleaming yellow back made one
Think of a blade with lettering
Of gold adorned.... Into a ring,
A triple one, it coiled, and stayed
A while thus, bland and undismayed;
Then, as if stung by flame, a start
Gave and began to leap and dart
About in wild and frenzied play....

23

"The skies were tranquil.... Far away
Two hills showed black where they the veil
Of haze had pierced; like furbished mail
Behind them shone the turrets tall
Of this old cloister and its wall,
While far below, round isles of green,
The two twin streams snaked, with a gleam
Like that of silver.... I could see
Them flowing lightly, rapidly
O'er naked roots and onward run....
I tried to rise - around me spun
The world; I tried to speak - my tongue
Went dry and to my palate clung.
Doomed was I! As the minutes passed,
I knew that gruesome Death had cast
O'er me its shadow; overcome
Was I by dark delirium,
And on the bottom seemed to rest
Of some deep stream. The waves caressed
My face and hands, and o'er me rolled,
And quenched my burning thirst. As cold
The water was as ice and pure....
If but this moment could endure,
I told myself, this calm, this peace,
If only sleep would not drive these
Fond dreams away!... The light that through
The water seeped as soft and blue
And tender as the moon's became,
The harsh beams turning strangely tame
And mellow.... Near me, to and fro,
Bright fish did flit and fairly glow
With colour.... Silent and entranced,
I watched them. One fish frisked and danced
Just o'er my head. Fine scales of gold
Did cover it.... Against me, bold,
Now and again it brushed in play
And did its friendliness display
In like frank way. Its gaze met mine,
And, lo! - its silvery voice and thin
In song it raised. Full of content
I listened to't, and wonderment:
A strange song 'twas, and tinged with pain,
Now 'twould break off, now start again....

* * *
'Come, stay with me, it went, and you'll
Regret it not, my dear.
Calm are these watery wastes and cool,
In freedom live we here.

* * *
'We'll dance, my sisters fair and I,
A gay dance for a start,
And drive the sadness from your eye,
The darkness from your heart.

* * *
'Sleep, dear one! Soft and downy is
Your bed of sand and grass.
The fleeting, years and centuries
In dulcet dreams will pass.

* * *
'love you, love, the way I do
These rolling waves and free.
As precious and as dear are you
As life itself to me.

I listened patiently and long:
The water's murmur with the song
Sung by the goldfish seemed to blend....
Then, without warning, to an end
Came these odd dreams, the light of noon
Faded away, and in a swoon,
Oblivious to all, I lay....

24

"Twas there they found me.... I will say
No more, you know the rest. If you,
Whose sympathy I need not woo,
Believe me not, 'tis all the same
To me, but sorely grieved I am
By one thing: that my body will
In alien soil lie, cold and still,
That words writ by some stranger on
My grave will wake response in none,
And that to my dark fate and name
All will indifferent remain.

25

"Adieu!... Our parting let us seal
With hand-clasp, Father. Can you feel
How hot my hand is and how dry?...
Know this: a fire has e'er in my
Breast lurked from youth, and in its greed
Devoured its captor - flesh, and freed
The spirit that must soon return
To one who does mete out, in turn,
To each of us, now pain, now peace....
But think not that I seek release
From worldly chains, my old friend - Nay!
Exchange I would for one short day,
For less, for but one hour amid
The jagged rocks where play I did,
A child, if 'twere but offered me,
Both Heaven and eternity!...

26

"When comes my end, for which to wait
Not long remains, for so has fate
Ordained, pray, have me taken to
The garden, to the spot where two
Acacia bushes grow, and lush
The grass is, and with golden brush
The sun the leaves tints, and the air
Is clear and heady.... Place me there,
Beneath that blue and boundless sky,
So that I may before I die
My eyes feast on the luminous,
Light-nourished day.... The Caucasus
From that spot can be seen, and will
Send me their last farewell, the chill
Breeze using for a messenger,
And my heart with the dear sounds stir
Of home, and make me think that by
My side my brother, as I lie
There quietly, or else an old
And trusted friend sits, and the cold
Drops patient wiping from my face,
In hushed tones sings a song of praise
To our dear homeland, his and mine....
With thought of it I'll sleep, and in
The moment 'fore oblivion
Curse no man and disparage none!"

in Russian

Немного лет тому назад,
Там, где, сливаяся, шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И нынче видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Но не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым,
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас.
Теперь один старик седой,
Развалин страж полуживой,
Людьми и смертию забыт,
Сметает пыль с могильных плит,
Которых надпись говорит
О славе прошлой — и о том,
Как, удручен своим венцом,
Такой-то царь, в такой-то год,
Вручал России свой народ.
И божья благодать сошла
На Грузию! Она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов,
За гранью дружеских штыков.

2

Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребенка пленного он вез.
Тот занемог, не перенес
Трудов далекого пути;
Он был, казалось, лет шести,
Как серна гор, пуглив и дик
И слаб и гибок, как тростник.
Но в нем мучительный недуг
Развил тогда могучий дух
Его отцов. Без жалоб он
Томился, даже слабый стон
Из детских губ не вылетал,
Он знаком пищу отвергал
И тихо, гордо умирал.
Из жалости один монах
Больного призрел, и в стенах
Хранительных остался он,
Искусством дружеским спасен.
Но, чужд ребяческих утех,
Сначала бегал он от всех,
Бродил безмолвен, одинок,
Смотрел, вздыхая, на восток,
Томим неясною тоской
По стороне своей родной.
Но после к плену он привык,
Стал понимать чужой язык,
Был окрещен святым отцом
И, с шумным светом незнаком,
Уже хотел во цвете лет
Изречь монашеский обет,
Как вдруг однажды он исчез
Осенней ночью. Темный лес
Тянулся по горам кругом.
Три дня все поиски по нем
Напрасны были, но потом
Его в степи без чувств нашли
И вновь в обитель принесли.
Он страшно бледен был и худ
И слаб, как будто долгий труд,
Болезнь иль голод испытал.
Он на допрос не отвечал
И с каждым днем приметно вял.
И близок стал его конец;
Тогда пришел к нему чернец
С увещеваньем и мольбой;
И, гордо выслушав, больной
Привстал, собрав остаток сил,
И долго так он говорил:

3

«Ты слушать исповедь мою
Сюда пришел, благодарю.
Все лучше перед кем-нибудь
Словами облегчить мне грудь;
Но людям я не делал зла,
И потому мои дела
Немного пользы вам узнать,—
А душу можно ль рассказать?
Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть,
Одну — но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской;
Ее пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощенье не молю.

4

Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас —
Зачем?.. Угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах
Душой дитя, судьбой монах.
Я никому не мог сказать
Священных слов „отец“ и „мать“.
Конечно, ты хотел, старик,
Чтоб я в обители отвык
От этих сладостных имен,—
Напрасно: звук их был рожден
Со мной. Я видел у других
Отчизну, дом, друзей, родных,
А у себя не находил
Не только милых душ — могил!
Тогда, пустых не тратя слез,
В душе я клятву произнес:
Хотя на миг когда-нибудь
Мою пылающую грудь
Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.
Увы! теперь мечтанья те
Погибли в полной красоте,
И я как жил, в земле чужой
Умру рабом и сиротой.

5

Меня могила не страшит:
Там, говорят, страданье спит
В холодной вечной тишине;
Но с жизнью жаль расстаться мне.
Я молод, молод... Знал ли ты
Разгульной юности мечты?
Или не знал, или забыл,
Как ненавидел и любил;
Как сердце билося живей
При виде солнца и полей
С высокой башни угловой,
Где воздух свеж и где порой
В глубокой скважине стены,
Дитя неведомой страны,
Прижавшись, голубь молодой
Сидит, испуганный грозой?
Пускай теперь прекрасный свет
Тебе постыл: ты слаб, ты сед,
И от желаний ты отвык.
Что за нужда? Ты жил, старик!
Тебе есть в мире что забыть,
Ты жил,— я также мог бы жить!

6

Ты хочешь знать, что видел я
На воле? — Пышные поля,
Холмы, покрытые венцом
Дерев, разросшихся кругом,
Шумящих свежею толпой,
Как братья в пляске круговой.
Я видел груды темных скал,
Когда поток их разделял,
И думы их я угадал:
Мне было свыше то дано!
Простерты в воздухе давно
Объятья каменные их,
И жаждут встречи каждый миг;
Но дни бегут, бегут года —
Им не сойтиться никогда!
Я видел горные хребты,
Причудливые, как мечты,
Когда в час утренней зари
Курилися, как алтари,
Их выси в небе голубом,
И облачко за облачком,
Покинув тайный свой ночлег,
К востоку направляло бег —
Как будто белый караван
Залетных птиц из дальних стран!
Вдали я видел сквозь туман,
В снегах, горящих, как алмаз,
Седой незыблемый Кавказ;
И было сердцу моему
Легко, не знаю почему.
Мне тайный голос говорил,
Что некогда и я там жил,
И стало в памяти моей
Прошедшее ясней, ясней...

7

И вспомнил я отцовский дом,
Ущелье наше и кругом
В тени рассыпанный аул;
Мне слышался вечерний гул
Домой бегущих табунов
И дальний лай знакомых псов.
Я помнил смуглых стариков,
При свете лунных вечеров
Против отцовского крыльца
Сидевших с важностью лица;
И блеск оправленных ножон
Кинжалов длинных... и как сон
Все это смутной чередой
Вдруг пробегало предо мной.
А мой отец? он как живой
В своей одежде боевой
Являлся мне, и помнил я
Кольчуги звон, и блеск ружья,
И гордый непреклонный взор,
И молодых моих сестер...
Лучи их сладостных очей
И звук их песен и речей
Над колыбелию моей...
В ущелье там бежал поток.
Он шумен был, но неглубок;
К нему, на золотой песок,
Играть я в полдень уходил
И взором ласточек следил,
Когда они перед дождем
Волны касалися крылом.
И вспомнил я наш мирный дом
И пред вечерним очагом
Рассказы долгие о том,
Как жили люди прежних дней,
Когда был мир еще пышней.

8

Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил — и жизнь моя
Без этих трех блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил...
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой,
Меж бурным сердцем и грозой?..

9

Бежал я долго — где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
Мне было весело вдохнуть
В мою измученную грудь
Ночную свежесть тех лесов,
И только! Много я часов
Бежал, и наконец, устав,
Прилег между высоких трав;
Прислушался: погони нет.
Гроза утихла. Бледный свет
Тянулся длинной полосой
Меж темным небом и землей,
И различал я, как узор,
На ней зубцы далеких гор;
Недвижим, молча я лежал,
Порой в ущелии шакал
Кричал и плакал, как дитя,
И, гладкой чешуей блестя,
Змея скользила меж камней;
Но страх не сжал души моей:
Я сам, как зверь, был чужд людей
И полз и прятался, как змей.

10

Внизу глубоко подо мной
Поток, усиленный грозой,
Шумел, и шум его глухой
Сердитых сотне голосов
Подобился. Хотя без слов
Мне внятен был тот разговор,
Немолчный ропот, вечный спор
С упрямой грудою камней.
То вдруг стихал он, то сильней
Он раздавался в тишине;
И вот, в туманной вышине
Запели птички, и восток
Озолотился; ветерок
Сырые шевельнул листы;
Дохнули сонные цветы,
И, как они, навстречу дню
Я поднял голову мою...
Я осмотрелся; не таю:
Мне стало страшно; на краю
Грозящей бездны я лежал,
Где выл, крутясь, сердитый вал;
Туда вели ступени скал;
Но лишь злой дух по ним шагал,
Когда, низверженный с небес,
В подземной пропасти исчез.

11

Кругом меня цвел божий сад;
Растений радужный наряд
Хранил следы небесных слез,
И кудри виноградных лоз
Вились, красуясь меж дерев
Прозрачной зеленью листов;
И грозды полные на них,
Серег подобье дорогих,
Висели пышно, и порой
К ним птиц летал пугливый рой.
И снова я к земле припал
И снова вслушиваться стал
К волшебным, странным голосам;
Они шептались по кустам,
Как будто речь свою вели
О тайнах неба и земли;
И все природы голоса
Сливались тут; не раздался
В торжественный хваленья час
Лишь человека гордый глас.
Все, что я чувствовал тогда,
Те думы — им уж нет следа;
Но я б желал их рассказать,
Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
В то утро был небесный свод
Так чист, что ангела полет
Прилежный взор следить бы мог;
Он так прозрачно был глубок,
Так полон ровной синевой!
Я в нем глазами и душой
Тонул, пока полдневный зной
Мои мечты не разогнал,
И жаждой я томиться стал.

12

Тогда к потоку с высоты,
Держась за гибкие кусты,
С плиты на плиту я, как мог,
Спускаться начал. Из-под ног
Сорвавшись, камень иногда
Катился вниз — за ним бразда
Дымилась, прах вился столбом;
Гудя и прыгая, потом
Он поглощаем был волной;
И я висел над глубиной,
Но юность вольная сильна,
И смерть казалась не страшна!
Лишь только я с крутых высот
Спустился, свежесть горных вод
Повеяла навстречу мне,
И жадно я припал к волне.
Вдруг — голос — легкий шум шагов...
Мгновенно скрывшись меж кустов,
Невольным трепетом объят,
Я поднял боязливый взгляд
И жадно вслушиваться стал:
И ближе, ближе все звучал
Грузинки голос молодой,
Так безыскусственно живой,
Так сладко вольный, будто он
Лишь звуки дружеских имен
Произносить был приучен.
Простая песня то была,
Но в мысль она мне залегла,
И мне, лишь сумрак настает,
Незримый дух ее поет.

13

Держа кувшин над головой,
Грузинка узкою тропой
Сходила к берегу. Порой
Она скользила меж камней,
Смеясь неловкости своей,
И беден был ее наряд;
И шла она легко, назад
Изгибы длинные чадры
Откинув. Летние жары
Покрыли тенью золотой
Лицо и грудь ее; и зной
Дышал от уст ее и щек.
И мрак очей был так глубок,
Так полон тайнами любви,
Что думы пылкие мои
Смутились. Помню только я
Кувшина звон,— когда струя
Вливалась медленно в него,
И шорох... больше ничего.
Когда же я очнулся вновь
И отлила от сердца кровь,
Она была уж далеко;
И шла, хоть тише,— но легко,
Стройна под ношею своей,
Как тополь, царь ее полей!
Недалеко, в прохладной мгле,
Казалось, приросли к скале
Две сакли дружною четой;
Над плоской кровлею одной
Дымок струился голубой.
Я вижу будто бы теперь,
Как отперлась тихонько дверь...
И затворилася опять!..
Тебе, я знаю, не понять
Мою тоску, мою печаль;
И если б мог,— мне было б жаль:
Воспоминанья тех минут
Во мне, со мной пускай умрут.

14

Трудами ночи изнурен,
Я лег в тени. Отрадный сон
Сомкнул глаза невольно мне...
И снова видел я во сне
Грузинки образ молодой.
И странной, сладкою тоской
Опять моя заныла грудь.
Я долго силился вздохнуть —
И пробудился. Уж луна
Вверху сияла, и одна
Лишь тучка кралася за ней,
Как за добычею своей,
Объятья жадные раскрыв.
Мир темен был и молчалив;
Лишь серебристой бахромой
Вершины цепи снеговой
Вдали сверкали предо мной
Да в берега плескал поток.
В знакомой сакле огонек
То трепетал, то снова гас:
На небесах в полночный час
Так гаснет яркая звезда!
Хотелось мне... но я туда
Взойти не смел. Я цель одну —
Пройти в родимую страну —
Имел в душе и превозмог
Страданье голода, как мог.
И вот дорогою прямой
Пустился, робкий и немой.
Но скоро в глубине лесной
Из виду горы потерял
И тут с пути сбиваться стал.

15

Напрасно в бешенстве порой
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Все лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом черных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста...
Моя кружилась голова;
Я стал влезать на дерева;
Но даже на краю небес
Все тот же был зубчатый лес.
Тогда на землю я упал;
И в исступлении рыдал,
И грыз сырую грудь земли,
И слезы, слезы потекли
В нее горючею росой...
Но, верь мне, помощи людской
Я не желал... Я был чужой
Для них навек, как зверь степной;
И если б хоть минутный крик
Мне изменил — клянусь, старик,
Я б вырвал слабый мой язык.

16

Ты помнишь детские года:
Слезы не знал я никогда;
Но тут я плакал без стыда.
Кто видеть мог? Лишь темный лес
Да месяц, плывший средь небес!
Озарена его лучом,
Покрыта мохом и песком,
Непроницаемой стеной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдруг по ней
Мелькнула тень, и двух огней
Промчались искры... и потом
Какой-то зверь одним прыжком
Из чащи выскочил и лег,
Играя, навзничь на песок.
То был пустыни вечный гость —
Могучий барс. Сырую кость
Он грыз и весело визжал;
То взор кровавый устремлял,
Мотая ласково хвостом,
На полный месяц,— и на нем
Шерсть отливалась серебром.
Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы; сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... да, рука судьбы
Меня вела иным путем...
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.

17

Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон
Раздался вдруг... и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилег,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертию грозил...
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надежный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек...
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной,
Бой закипел, смертельный бой!

18

Ко мне он кинулся на грудь;
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье... Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я — и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык
К иному звуку не привык...
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз...
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно — и потом
Закрылись тихо вечным сном;
Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу!..

19

Ты видишь на груди моей
Следы глубокие когтей;
Еще они не заросли
И не закрылись; но земли
Сырой покров их освежит
И смерть навеки заживит.
О них тогда я позабыл,
И, вновь собрав остаток сил,
Побрел я в глубине лесной...
Но тщетно спорил я с судьбой:
Она смеялась надо мной!

20

Я вышел из лесу. И вот
Проснулся день, и хоровод
Светил напутственных исчез
В его лучах. Туманный лес
Заговорил. Вдали аул
Куриться начал. Смутный гул
В долине с ветром пробежал...
Я сел и вслушиваться стал;
Но смолк он вместе с ветерком.
И кинул взоры я кругом:
Тот край, казалось, мне знаком.
И страшно было мне, понять
Не мог я долго, что опять
Вернулся я к тюрьме моей;
Что бесполезно столько дней
Я тайный замысел ласкал,
Терпел, томился и страдал,
И все зачем?.. Чтоб в цвете лет,
Едва взглянув на божий свет,
При звучном ропоте дубрав
Блаженство вольности познав,
Унесть в могилу за собой
Тоску по родине святой,
Надежд обманутых укор
И вашей жалости позор!..
Еще в сомненье погружен,
Я думал — это страшный сон...
Вдруг дальний колокола звон
Раздался снова в тишине —
И тут все ясно стало мне...
О! я узнал его тотчас!
Он с детских глаз уже не раз
Сгонял виденья снов живых
Про милых ближних и родных,
Про волю дикую степей,
Про легких, бешеных коней,
Про битвы чудные меж скал,
Где всех один я побеждал!..
И слушал я без слез, без сил.
Казалось, звон тот выходил
Из сердца — будто кто-нибудь
Железом ударял мне в грудь.
И смутно понял я тогда,
Что мне на родину следа
Не проложить уж никогда.

21

Да, заслужил я жребий мой!
Могучий конь, в степи чужой,
Плохого сбросив седока,
На родину издалека
Найдет прямой и краткий путь...
Что я пред ним? Напрасно грудь
Полна желаньем и тоской:
То жар бессильный и пустой,
Игра мечты, болезнь ума.
На мне печать свою тюрьма
Оставила... Таков цветок
Темничный: вырос одинок
И бледен он меж плит сырых,
И долго листьев молодых
Не распускал, все ждал лучей
Живительных. И много дней
Прошло, и добрая рука
Печально тронулась цветка,
И был он в сад перенесен,
В соседство роз. Со всех сторон
Дышала сладость бытия...
Но что ж? Едва взошла заря,
Палящий луч ее обжег
В тюрьме воспитанный цветок...

22

И как его, палил меня
Огонь безжалостного дня.
Напрасно прятал я в траву
Мою усталую главу:
Иссохший лист её венцом
Терновым над моим челом
Свивался, и в лицо огнем
Сама земля дышала мне.
Сверкая быстро в вышине,
Кружились искры; с белых скал
Струился пар. Мир божий спал
В оцепенении глухом
Отчаянья тяжелым сном.
Хотя бы крикнул коростель,
Иль стрекозы живая трель
Послышалась, или ручья
Ребячий лепет... Лишь змея,
Сухим бурьяном шелестя,
Сверкая желтою спиной,
Как будто надписью златой
Покрытый донизу клинок,
Браздя рассыпчатый песок,
Скользила бережно; потом,
Играя, нежася на нем,
Тройным свивалася кольцом;
То, будто вдруг обожжена,
Металась, прыгала она
И в дальних пряталась кустах...

23

И было все на небесах
Светло и тихо. Сквозь пары
Вдали чернели две горы.
Наш монастырь из-за одной
Сверкал зубчатою стеной.
Внизу Арагва и Кура,
Обвив каймой из серебра
Подошвы свежих островов,
По корням шепчущих кустов
Бежали дружно и легко...
До них мне было далеко!
Хотел я встать — передо мной
Все закружилось с быстротой;
Хотел кричать — язык сухой
Беззвучен и недвижим был...
Я умирал. Меня томил
Предсмертный бред.
Казалось мне,
Что я лежу на влажном дне
Глубокой речки — и была
Кругом таинственная мгла,
И, жажду вечную поя,
Как лед холодная струя,
Журча, вливалася мне в грудь...
И я боялся лишь заснуть,—
Так было сладко, любо мне...
А надо мною в вышине
Волна теснилася к волне
И солнце сквозь хрусталь волны
Сияло сладостней луны...
И рыбок пестрые стада
В лучах играли иногда.
И помню я одну из них:
Она приветливей других
Ко мне ласкалась. Чешуей
Была покрыта золотой
Ее спина. Она вилась
Над головой моей не раз,
И взор ее зеленых глаз
Был грустно нежен и глубок...
И надивиться я не мог:
Ее сребристый голосок
Мне речи странные шептал,
И пел, и снова замолкал.
Он говорил: „Дитя мое,
Останься здесь со мной:
В воде привольное житье
И холод и покой.
*
Я созову моих сестер:
Мы пляской круговой
Развеселим туманный взор
И дух усталый твой.
*
Усни, постель твоя мягка,
Прозрачен твой покров.
Пройдут года, пройдут века
Под говор чудных снов.
*
О милый мой! не утаю,
Что я тебя люблю,
Люблю как вольную струю,
Люблю как жизнь мою...“
И долго, долго слушал я;
И мнилось, звучная струя
Сливала тихий ропот свой
С словами рыбки золотой.
Тут я забылся. Божий свет
В глазах угас. Безумный бред
Бессилью тела уступил...

24

Так я найден и поднят был...
Ты остальное знаешь сам.
Я кончил. Верь моим словам
Или не верь, мне все равно.
Меня печалит лишь одно:
Мой труп холодный и немой
Не будет тлеть в земле родной,
И повесть горьких мук моих
Не призовет меж стен глухих
Вниманье скорбное ничье
На имя темное мое.

25

Прощай, отец... дай руку мне:
Ты чувствуешь, моя в огне...
Знай, этот пламень с юных дней,
Таяся, жил в груди моей;
Но ныне пищи нет ему,
И он прожег свою тюрьму
И возвратится вновь к тому,
Кто всем законной чередой
Дает страданье и покой...
Но что мне в том?— пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдет себе приют...
Увы! — за несколько минут
Между крутых и темных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял...

26

Когда я стану умирать,
И, верь, тебе не долго ждать,
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста...
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно-золотист
Играющий на солнце лист!
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлет,
Пришлет с прохладным ветерком...
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!
И стану думать я, что друг
Иль брат, склонившись надо мной,
Отер внимательной рукой.
С лица кончины хладный пот
И что вполголоса поет
Он мне про милую страну...
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!..»
Mikhail Lermontov
0

Tags: Mikhail Lermontov
Add comment

Add comment

reload, if the code cannot be seen