Alexander Pushkin - Eugene Onegin (Chapter 1) / Евгений Онегин (1 часть)

in English

My uncle -- high ideals inspire him;
but when past joking he fell sick,
he really forced one to admire him --
and never played a shrewder trick.
Let others learn from his example!
But God, how deadly dull to sample
sickroom attendance night and day
and never stir a foot away!
And the sly baseness, fit to throttle,
of entertaining the half-dead:
one smoothes the pillows down in bed,
and glumly serves the medicine bottle,
and sighs, and asks oneself all through:
"When will the devil come for you?"''


Such were a young rake's meditations --
by will of Zeus, the high and just,
the legatee of his relations --
as horses whirled him through the dust.
Friends of my Ruslan and Lyudmila,
without preliminary feeler
let me acquaint you on the nail
with this the hero of my tale:
Onegin, my good friend, was littered
and bred upon the Neva's brink,
where you were born as well, I think,
reader, or where you've shone and glittered!
There once I too strolled back and forth:
but I'm allergic to the North...1


After a fine career, his father
had only debts on which to live.
He gave three balls a year, and rather
promptly had nothing left to give.
Fate saved Evgeny from perdition:
at first Madame gave him tuition,
from her Monsieur took on the child.
He was sweet-natured, and yet wild.
Monsieur l'Abbe, the mediocre,
reluctant to exhaust the boy,
treated his lessons as a ploy.
No moralizing from this joker;
a mild rebuke was his worst mark,
and then a stroll in Letny Park.


But when the hour of youthful passion
struck for Evgeny, with its play
of hope and gloom, romantic-fashion,
it was goodbye, Monsieur l'Abbe.
Eugene was free, and as a dresser
made London's dandy his professor.
His hair was fashionably curled,
and now at last he saw the World.
In French Onegin had perfected
proficiency to speak and write,
in the mazurka he was light,
his bow was wholly unaffected.
The World found this enough to treat
Eugene as clever, and quite sweet.


We all meandered through our schooling
haphazard; so, to God be thanks,
it's easy, without too much fooling,
to pass for cultured in our ranks.
Onegin was assessed by many
(critical judges, strict as any)
as well-read, though of pedant cast.
Unforced, as conversation passed,
he had the talent of saluting
felicitously every theme,
of listening like a judge-supreme
while serious topics were disputing,
or, with an epigram-surprise,
of kindling smiles in ladies' eyes.


Now Latin's gone quite out of favour;
yet, truthfully and not in chaff,
Onegin knew enough to savour
the meaning of an epigraph,
make Juvenal his text, or better
add vale when he signed a letter;
stumblingly call to mind he did
two verses of the Aeneid.
He lacked the slightest predilection
for raking up historic dust
or stirring annalistic must;
but groomed an anecdote-collection
that stretched from Romulus in his prime
across the years to our own time.


He was without that dithyrambic
frenzy which wrecks our lives for sound,
and telling trochee from iambic
was quite beyond his wit, we found.
He cursed Theocritus and Homer,
in Adam Smith was his diploma;
our deep economist had got
the gift of recognizing what
a nation's wealth is, what augments it,
and how a country lives, and why
it needs no gold if a supply
of simple product supplements it.
His father failed to understand
and took a mortgage on his land.


Evgeny's total store of knowledge
I have no leisure to recall;
where he was master of his college,
the art he'd studied best of all,
his young heyday's supreme employment,
its work, its torture, its enjoyment,
what occupied his chafing powers
throughout the boredom of the hours --
this was the science of that passion
which Ovid sang, for which the bard,
condemned to a lifetime of hard,
ended his wild career of fashion
deep in Moldavia the abhorred,
far, far from Italy, his adored.

(IX,2) X

How early he'd learnt to dissemble,
to hide a hope, to make a show
of jealousy, to seem to tremble
or pine, persuade of yes or no,
and act the humble or imperious,
the indifferent, or the deadly serious!
In languid silence, or the flame
of eloquence, and just the same
in casual letters of confession --
one thing inspired his breath, his heart,
and self-oblivion was his art!
How soft his glance, or at discretion
how bold or bashful there, and here
how brilliant with its instant tear!


How well he donned new shapes and sizes --
startling the ingenuous with a jest,
frightening with all despair's disguises,
amusing, flattering with the best,
stalking the momentary weakness,
with passion and with shrewd obliqueness
swaying the artless, waiting on
for unmeant kindness -- how he shone!
then he'd implore a declaration,
and listen for the heart's first sound,
pursue his love -- and at one bound
secure a secret assignation,
then afterwards, alone, at ease,
impart such lessons as you please!


How early on he learnt to trouble
the heart of the professional flirt!
When out to burst a rival's bubble,
how well he knew the way to hurt --
what traps he'd set him, with what malice
he'd pop the poison in his chalice!
But you, blest husbands, to the end
you kept your friendship with our friend:
the subtle spouse was just as loyal --
Faublas'3 disciple for an age --
as was the old suspicious sage,
and the majestic, antlered royal,
always contented with his life,
and with his dinner, and his wife.


Some days he's still in bed, and drowses,
when little notes come on a tray.
What? Invitations? Yes, three houses
have each asked him to a soiree:
a ball here, there a children's party;
where shall he go, my rogue, my hearty?
Which one comes first? It's just the same
to do them all is easy game.
Meanwhile, attired for morning strolling
complete with broad-brimmed bolivar,
Eugene attends the boulevard,
and there at large he goes patrolling
until Breguet's unsleeping chime
advises him of dinner-time.


He mounts the sledge, with daylight fading:
``Make way, make way,'' goes up the shout;
his collar in its beaver braiding
glitters with hoar-frost all about.
He's flown to Talon's,4 calculating
that there his friend Kaverin's5 waiting;
he arrives -- the cork goes flying up,
wine of the Comet6 fills the cup;
before him roast beef, red and gory,
and truffles, which have ever been
youth's choice, the flower of French cuisine:
and pate, Strasbourg's deathless glory,
sits with Limburg's vivacious cheese
and ananas, the gold of trees.


More wine, he calls, to drench the flaming
fire of the cutlets' scalding fat,
when Breguet's chime is heard proclaiming
the new ballet he should be at.
He's off -- this ruthless legislator
for the footlights, this fickle traitor
to all the most adored actrices,
this denizen of the coulisses
that world where every man's a critic
who'll clap an entrechat, or scoff
at Cleopatra, hiss her off,
boo Phaedra out as paralytic,
encore Moena,7 -- and rejoice
to know the audience hears his voice.


Enchanted land! There like a lampion
that king of the satiric scene,
Fonvizin8 sparkled, freedom's champion,
and the derivative Knyazhnin:8
there сzerov8 shared the unwilling
tribute of tears, applause's shrilling,
with young Semyonova,9 and there
our friend Katenin8 brought to bear
once more Corneille's majestic story;
there caustic Shakhovskoy8 came in
with comedies of swarm and din;
there Didelot10 crowned himself with glory:
there, where the coulisse entrance went,
that's where my years of youth were spent.


My goddesses! Where are you banished?
lend ears to my lugubrious tone:
have other maidens, since you vanished,
taken your place, though not your throne?
your chorus, is it dead for ever?
Russia's Terpsichore, shall never
again I see your soulful flight?
shall my sad gaze no more alight
on features known, but to that dreary,
that alien scene must I now turn
my disillusioned glass, and yearn,
bored with hilarity, and weary,
and yawn in silence at the stage
as I recall a bygone age?


The house is packed out; scintillating,
the boxes; boiling, pit and stalls;
the gallery claps -- it's bored with waiting --
and up the rustling curtain crawls.
Then with a half-ethereal splendour,
bound where the magic bow will send her,
Istomina,11 thronged all around
by Naiads, one foot on the ground,
twirls the other slowly as she pleases,
then suddenly she's off, and there
she's up and flying through the air
like fluff before Aeolian breezes;
she'll spin this way and that, and beat
against each other swift, small feet.


Applause. Onegin enters -- passes
across the public's toes; he steers
straight to his stall, then turns his glasses
on unknown ladies in the tiers;
he's viewed the boxes without passion,
he's seen it all; with looks and fashion
he's dreadfully dissatisfied;
to gentlemen on every side
he's bowed politely; his attention
wanders in a distracted way
across the stage; he yawns: ``Ballet --
they all have richly earned a pension;''
he turns away: ``I've had enough --
now even Didelot's tedious stuff.''


Still tumbling, devil, snake and Cupid
on stage are thumping without cease;
Still in the porch, exhausted-stupid,
the footmen sleep on the pelisses;
the audience still is busy stamping,
still coughing, hissing, clapping, champing;
still everywhere the lamps are bright;
outside and in they star the night;
still shivering in the bitter weather
the horses fidget worse and worse;
the coachmen ring the fire, and curse
their lords, and thwack their palms together;
but Eugene's out from din and press:
by now he's driving home to dress.


Shall I depict with expert knowledge
the cabinet behind the door
where the prize-boy of fashion's college
is dressed, undressed, and dressed once more?
Whatever for caprice of spending
ingenious London has been sending
across the Baltic in exchange
for wood and tallow; all the range
of useful objects that the curious
Parisian taste invents for one --
for friends of languor, or of fun,
or for the modishly luxurious --
all this, at eighteen years of age,
adorned the sanctum of our sage.


Porcelain and bronzes on the table,
with amber pipes from Tsaregrad;12
such crystalled scents as best are able
to drive the swooning senses mad;
with combs, and steel utensils serving
as files, and scissors straight and curving,
brushes on thirty different scales;
brushes for teeth, brushes for nails.
Rousseau (forgive a short distraction)
could not conceive how solemn Grimm13
dared clean his nails in front of him,
the brilliant crackpot: this reaction
shows freedom's advocate, that strong
champion of rights, as in the wrong.


A man who's active and incisive
can yet keep nail-care much in mind:
why fight what's known to be decisive?
custom is despot of mankind.
Dressed like -- --,14 duly dreading
the barbs that envy's always spreading,
Eugene's a pedant in his dress,
in fact a thorough fop, no less.
Three whole hours, at the least accounting,
he'll spend before the looking-glass,
then from his cabinet he'll pass
giddy as Venus when she's mounting
a masculine disguise to aid
her progress at the masquerade.


Your curiosity is burning
to hear what latest modes require,
and so, before the world of learning,
I could describe here his attire;
and though to do so would be daring,
it's my profession; he was wearing --
but pantaloons, waistcoat, and frock,
these words are not of Russian stock:
I know (and seek your exculpation)
that even so my wretched style
already tends too much to smile
on words of foreign derivation,
though years ago I used to look
at the Academic Diction-book.


That isn't our immediate worry:
we'd better hasten to the ball,
where, in a cab, and furious hurry,
Onegin has outrun us all.
Along the fronts of darkened houses,
along the street where slumber drowses,
twin lamps of serried coupes throw
a cheerful glimmer on the snow
and radiate a rainbow: blazing
with lampions studded all about
the sumptuous palais shines out;
shadows that flit behind the glazing
project in silhouette the tops
of ladies and of freakish fops.


Up to the porch our hero's driven:
in, past concierge, up marble stair
flown like an arrow, then he's given
a deft arrangement to his hair,
and entered. Ballroom overflowing...
and band already tired of blowing,
while a mazurka holds the crowd;
and everything is cramped and loud;
spurs of Chevalier Gardes are clinking,
dear ladies' feet fly past like hail,
and on their captivating trail
incendiary looks are slinking,
while roar of violins contrives
to drown the hiss of modish wives.


In days of carefree aspirations,
the ballroom drove me off my head:
the safest place for declarations,
and where most surely notes are sped.
You husbands, deeply I respect you!
I'm at your service to protect you;
now pay attention, I beseech,
and take due warning from my speech.
You too, mamas, I pray attend it,
and watch your daughters closer yet,
yes, focus on them your lorgnette,
or else... or else, may God forfend it!
I only write like this, you know,
since I stopped sinning years ago.


Alas, on pleasure's wild variety
I've wasted too much life away!
But, did they not corrupt society,
I'd still like dances to this day:
the atmosphere of youth and madness,
the crush, the glitter and the gladness,
the ladies' calculated dress;
I love their feet -- though I confess
that all of Russia can't contribute
three pairs of handsome ones -- yet there
exists for me one special pair!
one pair! I pay them memory's tribute
though cold I am and sad; in sleep
the heartache that they bring lies deep.


Oh, when, and to what desert banished,
madman, can you forget their print?
my little feet, where have you vanished,
what flowers of spring display your dint?
Nursed in the orient's languid weakness,
across our snows of northern bleakness
you left no steps that could be tracked:
you loved the opulent contact
of rugs, and carpets' rich refinement.
Was it for you that I became
long since unstirred by praise and fame
and fatherland and grim confinement?
The happiness of youth is dead,
just like, on turf, your fleeting tread.


Diana's breast, the cheeks of Flora,
all these are charming! but to put
it frankly, I'm a firm adorer
of the Terpsichorean foot.
It fascinates by its assurance
of recompense beyond endurance,
and fastens, like a term of art,
the wilful fancies of the heart.
My love for it is just as tender,
under the table's linen shield,
on springtime grasses of the field,
in winter, on the cast-iron fender,
on ballroom's looking-glass parquet
or on the granite of the bay.


On the seashore, with storm impending,
how envious was I of the waves
each in tumultuous turn descending
to lie down at her feet like slaves!
I longed, like every breaker hissing,
to smother her dear feet with kissing.
No, never in the hottest fire
of boiling youth did I desire
with any torture so exquisite
to kiss Armida's lips, or seek
the flaming roses of a cheek,
or languid bosoms; and no visit
of raging passion's surge and roll
ever so roughly rocked my soul!


Another page of recollection:
sometimes, in reverie's sacred land,
I grasp a stirrup with affection,
I feel a small foot in my hand;
fancies once more are hotly bubbling,
once more that touch is fiercely troubling
the blood within my withered heart,
once more the love, once more the smart...
But, now I've praised the queens of fashion,
enough of my loquacious lyre:
they don't deserve what they inspire
in terms of poetry or passion --
their looks and language in deceit
are just as nimble as their feet.


And Eugene? half-awake, half-drowsing,
from ball to bed behold him come;
while Petersburg's already rousing,
untirable, at sound of drum:
the merchant's up, the cabman's walking
towards his stall, the pedlar's hawking;
see with their jugs the milk-girls go
and crisply crunch the morning snow.
The city's early sounds awake her;
shutters are opened and the soft
blue smoke of chimneys goes aloft,
and more than once the German baker,
punctilious in his cotton cap,
has opened up his serving-trap.


Exhausted by the ballroom's clamour,
converting morning to midnight,
he sleeps, away from glare and glamour,
this child of luxury and delight.
Then, after midday he'll be waking;
his life till dawn's already making,
always monotonously gay,
tomorrow just like yesterday.
But was it happy, his employment,
his freedom, in his youth's first flower,
with brilliant conquests by the shower,
and every day its own enjoyment?
Was it to no effect that he,
at feasts, was strong and fancy-free?


No, early on his heart was cooling
and he was bored with social noise;
no, not for long were belles the ruling
objective of his thoughts and joys:
soon, infidelity proved cloying,
and friends and friendship, soul-destroying;
not every day could he wash down
his beefsteak with champagne, or drown
his Strasbourg pie, or point a moral,
full of his usual pith and wit,
with cranium aching fit to split;
and though he liked a fiery quarrel --
yet he fell out of love at last
with sabre's slash, and bullet's blast.


The illness with which he'd been smitten
should have been analysed when caught,
something like spleen, that scourge of Britain,
or Russia's chondria, for short;
it mastered him in slow gradation;
thank God, he had no inclination
to blow his brains out, but in stead
to life grew colder than the dead.
So, like Childe Harold, glum, unpleasing,
he stalked the drawing-rooms, remote
from Boston's cloth or gossip's quote;
no glance so sweet, no sigh so teasing,
no, nothing caused his heart to stir,
and nothing pierced his senses' blur.


Capricious belles of grand Society!
you were the first ones he forswore;
for in our time, beyond dubiety,
the highest circles are a bore.
It's true, I'll not misrepresent them,
some ladies preach from Say and Bentham,
but by and large their talk's a hash
of the most harmless, hopeless trash.
And what's more, they're so supercilious,
so pure, so spotless through and through,
so pious, and so clever too,
so circumspect, and so punctilious,
so virtuous that, no sooner seen,
at once they give a man the spleen.


You too, prime beauties in your flower
who late at night are whirled away
by drozhkies jaunting at full power
over the Petersburg pave --
he ended even your employment;
and in retreat from all enjoyment
locked himself up inside his den
and with a yawn took up his pen,
and tried to write, but a hard session
of work made him feel sick, and still
no word came flowing from his quill;
he failed to join that sharp profession
which I myself won't praise or blame
since I'm a member of the same.


Idle again by dedication,
oppressed by emptiness of soul,
he strove to achieve the appropriation
of other's thought -- a splendid goal;
with shelves of books deployed for action,
he read, and read -- no satisfaction:
here's boredom, madness or pretence,
here there's no conscience, here no sense;
they're all chained up in different fetters,
the ancients have gone stiff and cold,
the moderns rage against the old.
He'd given up girls -- now gave up letters,
and hid the bookshelf's dusty stack
in taffeta of mourning black.


Escaped from social rhyme and reason,
retired, as he, from fashion's stream,
I was Onegin's friend that season.
I liked his quality, the dream
which held him silently subjected,
his strangeness, wholly unaffected,
his mind, so cold and so precise.
The bitterness was mine -- the ice
was his; we'd both drunk passion's chalice:
our lives were flat, and what had fired
both hearts to blaze had now expired;
there waited for us both the malice
of blind Fortuna and of men
in lives that were just dawning then.


He who has lived and thought is certain
to scorn the men with whom he deals;
days that are lost behind the curtain,
ghostlike, must trouble him who feels --
for him all sham has found rejection,
he's gnawed by serpent Recollection,
and by Repentance. All this lends,
on most occasions between friends,
a great attraction to conversing.
At first Onegin's tongue produced
a haze in me, but I grew used
to his disputing and his cursing;
his virulence that made you smile,
his epigrams topped up with bile.


How often, when the sky was glowing,
by Neva, on a summer night,
and when its waters were not showing,
in their gay glass, the borrowed light
of Dian's visage, in our fancies
recalling earlier time's romances,
recalling earlier loves, did we,
now sensitive, and now carefree,
drink in the midnight benediction,
the silence when our talk had ceased!
Like convicts in a dream released
from gaol to greenwood, by such fiction
we were swept off, in reverie's haze,
to the beginning of our days.


Evgeny stood, with soul regretful,
and leant upon the granite shelf;
he stood there, pensive and forgetful,
just as the Poet15 paints himself.
Silence was everywhere enthralling;
just sentries to each other calling,
and then a drozhky's clopping sound
from Million Street16 came floating round;
and then a boat, with oars a-swinging,
swam on the river's dreaming face,
and then, with an enchanting grace,
came distant horns, and gallant singing.
Yet sweeter far, at such a time,
the strain of Tasso's octave-rhyme!


O Adrian waves, my invocation;
O Brenta, I'll see you in dream;
hear, once more filled with inspiration,
the magic voices of your stream,
sacred to children of Apollo!
Proud Albion's lyre is what I follow,
through it they're known to me, and kin.
Italian nights, when I'll drink in
your molten gold, your charmed infusion;
with a Venetian maiden who
can chatter, and be silent too,
I'll float in gondola's seclusion;
from her my lips will learn and mark
the tongue of love and of Petrarch.


When comes my moment to untether?
``it's time!'' and freedom hears my hail.
I walk the shore,17 I watch the weather,
I signal to each passing sail.
Beneath storm's vestment, on the seaway,
battling along that watery freeway,
when shall I start on my escape?
It's time to drop astern the shape
of the dull shores of my disfavour,
and there, beneath your noonday sky,
my Africa,18 where waves break high,
to mourn for Russia's gloomy savour,
land where I learned to love and weep,
land where my heart is buried deep.


Eugene would willingly have started
with me to see an alien strand;
but soon the ways we trod were parted
for quite a while by fortune's hand.
His father died; and (as expected)
before Onegin there collected
the usurers' voracious tribe.
To private tastes we each subscribe:
Evgeny, hating litigation,
and satisfied with what he'd got,
made over to them his whole lot,
finding in that no deprivation --
or else, from far off, he could see
old Uncle's end was soon to be.


In fact one day a note came flying
from the agent, with this tale to tell:
Uncle, in bed, and near to dying,
wished him to come and say farewell.
Evgeny read the sad epistle
and set off prompter than a whistle
as fast as post-horses could go,
already yawned before the show,
exercised, under lucre's banner,
in sighs and boredom and deceits
(my tale's beginning here repeats);
but, when he'd rushed to Uncle's manor,
a corpse on boards was all he found,
an offering ready for the ground.


The yard was bursting with dependants;
there gathered at the coffin-side
friends, foes, priests, guests, inured attendants
of every funeral far and wide;
they buried Uncle, congregated
to eat and drink, then separated
with grave goodbyes to the bereaved,
as if some goal had been achieved.
Eugene turned countryman. He tasted
the total ownership of woods,
mills, lands and waters -- he whose goods
till then had been dispersed and wasted --
and glad he was he'd thus arranged
for his old courses to be changed.


It all seemed new -- for two days only --
the coolness of the sombre glade,
the expanse of fields, so wide, so lonely,
the murmur where the streamlet played...
the third day, wood and hill and grazing
gripped him no more; soon they were raising
an urge to sleep; soon, clear as clear,
he saw that, as in cities, here
boredom has just as sure an entry,
although there are no streets, no cards,
no mansions, no ballrooms, no bards.
Yes, spleen was waiting like a sentry,
and dutifully shared his life
just like a shadow, or a wife.


No, I was born for peace abounding
and country stillness: there the lyre
has voices that are more resounding,
poetic dreams, a brighter fire.
To harmless idleness devoted,
on waves of far niente floated,
I roam by the secluded lake.
And every morning I awake
to freedom, softness and enjoyment:
sleep much, read little, and put down
the thought of volatile renown.
Was it not in such sweet employment
such shadowy and leisured ways,
that once I spent my happiest days?


O flowers, and love, and rustic leisure,
o fields -- to you I'm vowed at heart.
I regularly take much pleasure
in showing how to tell apart
myself and Eugene, lest a reader
of mocking turn, or else a breeder
of calculated slander should,
spying my features, as he could,
put back the libel on the table
that, like proud Byron, I can draw
self-portraits only -- furthermore
the charge that poets are unable
to sing of others must imply
the poet's only theme is ``I.''


Poets, I'll say in this connection,
adore the love that comes in dream.
In time past, objects of affection
peopled my sleep, and to their theme
my soul in secret gave survival;
then from the Muse there came revival:
my carefree song would thus reveal
the mountain maiden,19 my ideal,
and captive girls, by Salgir20 lying.
And now, my friends, I hear from you
a frequent question: ``tell me who
inspires your lute to sounds of sighing?
To whom do you, from all the train
of jealous girls, devote its strain?


``Whose glance, provoking inspiration,
rewards the music of your mind
with fond caress? whose adoration
is in your poetry enshrined?''
No one's, I swear by God! in sadness
I suffered once from all the madness
of love's anxiety. Blessed is he
who can combine it with the free
fever of rhyme: thereby he's doubled
poetry's sacred frenzy, made
a stride on Petrarch's path, allayed
the pangs with which his heart was troubled,
and, with it, forced renown to come --
but I, in love, was dull and dumb.


Love passed, the Muse appeared, the weather
of mind got clarity new-found;
now free, I once more weave together
emotion, thought, and magic sound;
I write, my heart has ceased its pining,
my thoughtless pen has stopped designing,
beside unfinished lines, a suite
of ladies' heads, and ladies' feet;
dead ash sets no more sparks a-flying;
I'm grieving still, but no more tears,
and soon, oh soon the storm's arrears
will in my soul be hushed and dying.
That's when I'll sit down to compose
an ode in twenty-five cantos.


I've drawn a plan and a projection,
the hero's name's decided too.
Meanwhile my novel's opening section
is finished, and I've looked it through
meticulously; in my fiction
there's far too much of contradiction,
but I refuse to chop or change.
The censor's tribute, I'll arrange:
I'll feed the journalists for dinner
fruits of my labour and my ink...
So now be off to Neva's brink,
you newborn work, and like a winner
earn for me the rewards of fame --
misunderstanding, noise, and blame!

Notes to Chapter One

1 ``Written in Bessarabia.'' Pushkin's note.
2 Stanzas IX, XIII, XIV, XXXIX, XL and XLI were omitted by Pushkin.
3 Hero of Louvet's novel about betrayed husbands.
4 ``Well-known restaurateur.'' Pushkin's note.
5 Hussar and friend of Pushkin.
6 Vintage 1811, the year of the Comet.
7 Heroine of Ozerov's tragedy Fingal.
8 Playwrights of the late eighteenth and early nineteenth centuries.
9 Actress in tragedy.
10 Dancer and choreographer.
11 Ballerina, once courted by Pushkin.
12 Constantinople.
13 French encyclopedist.
14 Pushkin leaves blank the name of Onegin's model dandy.
15 A mocking reference to Mikhail Muraviev's poem ``To the Goddess of
the Neva.''
16 Millyonaya, a street parallel to the Neva, and one block away from
17 ``Written at Odessa.'' Pushkin's note.
18 ``The author, on his mother's side, is of African descent...''
Pushkin's note.
19 Refers to the Circassian girl in Pushkin's poem The Caucasian
20 River in the Crimea. The reference is to the harem girls in
Pushkin's poem The Fountain of Bakhchisarai.

in Russian

«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!»


Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня 1.


Служив отлично благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.


Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде,
Как dandy 2 лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умен и очень мил.


Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был по мненью многих
(Судей решительных и строгих)
Ученый малый, но педант:
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.


Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли:
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.


Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.


Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.


Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!


Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!


Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.


Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Все равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар 3,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.

Уж тёмно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon 4 помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.

Еще бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).

Волшебный край! там в стары годы,
Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там под сению кулис
Младые дни мои неслись.

Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё те же ль вы? другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?

Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла — все кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет
И быстрой ножкой ножку бьет.

Все хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился — и зевнул,
И молвил: «Всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел» 5.

Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони —
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерный
Одет, раздет и вновь одет?
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Все, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Все украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые
И щетки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом 6.
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем неправ.

Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.

В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический словарь.

У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.

Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.

Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

Когда ж и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы и похвал,
И край отцов, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет,
Как на лугах ваш легкий след.

Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы… как ножки их.

Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный.
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.

Но, шумом бала утомленный
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?

Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.


Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин 7.

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Все это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.

Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою 8
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит 9.
Все было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые,
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая…
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!

Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле;
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.

Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем 10, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей 11,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгой срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.

Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань готовую земле.

Нашел он полон двор услуги;
К покойнику со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин — сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.

Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.

Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины;
В глуши звучнее голос лирный,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far niente мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?

Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.

Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?

Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.

Я думал уж о форме плана
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Цензуре долг свой заплачу
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!
Alexander Pushkin

Tags: Alexander Pushkin / Alexander Pushkin - Eugene Onegin
Add comment

Add comment

reload, if the code cannot be seen